Телеведущая Натали Дадон рассказала в студии Аруц 7 о процессе, через который она прошла в последние годы, от международных модных показов до возвращения к своим корням и укрепления своей еврейской идентичности.
«Душа искала дом» - так она определяет чувства, которые сопровождали ее в бурные дни и душевные потрясения, которые она пережила как сильная и решительная женщина, оказавшаяся в различных экстремальных и сложных ситуациях. В своей новой реальности жизни Дадон обнаруживает, что не зависит от отношения окружающих к ней, от ее участия в каком-либо проекте или на той или иной фотографии. Все эти годы она испытывала жажду стабильности и, так сказать, скуки, желание оказаться в группе, которая не чувствует необходимости что-либо доказывать другим, которая довольна собой такой, какая она есть, не заполняя пустоту чем-то особенным.
Эго, говорит она, не исчезло и не стерлось. Оно существует, и мы сталкиваемся с ним и боремся с ним на разных этапах жизни. Современное сознание готово к уступкам и аннулированию, не стирая при этом самих себя. Человек, не изучающий хасидизм, говорит она, пугается таких терминов и видит в них стирание себя, но углубление приносит чувство собственной ценности без необходимости в аплодисментах, публичности и внимании со стороны окружающих. «Это ежедневная работа», - говорит она, отмечая зависть и конкуренцию, которые все еще существуют, действуют и требуют усилий.
Дадон продолжила, упоминая о своей тесной связи с сионизмом и Землей Израиля, которая возникла у нее сравнительно поздно. «Все началось с парада флагов», - говорит она, особо отмечая ограничения, введенные во время парада, чтобы не разозлить врага, и, как следствие, ощущение, что здесь происходит что-то нелогичное. «Нам нет смысла молчать», - говорит она.
Также она говорит о судебных исках, которые она подала против различных организаций, включая 12-й канал и другие, после ее статей в защиту бойцов «Отряда 100», финансовых требованиях на огромные суммы, которые, с одной стороны, сломили ее, а с другой - показали ей, что есть те, кто отождествляет ее действия с мобилизацией масс для оказания ей финансовой помощи. «Я поняла, что я не одна, и это вдохнуло в меня жизнь».
По словам Натали Дадон, судебные иски с целью заставить замолчать в конечном итоге работают, хотя бы потому, что каждый пост и каждое заявление отправляются юристу для проверки их законности перед публикацией, что делает эту работу изнурительной. «Они строят свою аргументацию на том, что я буду заниматься этим, а не тем, что необходимо», - говорит она, утверждая, что ее слова были частью национального консенсуса или должны были быть частью этого консенсуса.
Натали Дадон продолжила интервью, рассказав об особой связи, которая сформировалась между ней и Любавичским Ребе. «Именно он меня призвал», - говорит она, описывая процесс, через который она прошла в тени движения Хабад и Тании. Затем она описывает свою борьбу с решением поддерживать контакт с мужчинами в мире, где этот принцип чужд и странен, в мире, где все принимают друг друга. В сегодняшней реальности, говорит она, существует мнение, что женщина, и, возможно, особенно та, которая работает моделью, - это инструмент, и поэтому по отношению к ней все дозволено.
Однако, наряду с позитивными моментами, которые она видит в появлении обеспокоенности последствиями домогательств, ее также беспокоят жалобы, имеющие скрытые мотивы. Ее личная забота направлена на сына, который может стать жертвой ложной жалобы просто из-за своего происхождения - сына знаменитости. «Его будут судить в суде», - опасается она и призывает к проведению реальных и тщательных расследований, прежде чем публиковать какие-либо обвинения, оставляющие пятно на репутации, даже если окажется, что правда совсем другая.
Касаемо своей личной позиции она подробно рассказывает о культуре красоты в противовес культуре развития ценностей и о чувстве потребности в смысле жизни, которое сопровождало ее в прошлой жизни. Она также говорит о связях с друзьями и знакомыми из мира ценностей и культуры своей прошлой жизни, о спорах, разногласиях, а также о тех, кто решил прекратить общение из-за ее нынешних ценностных установок.
Она также описывает напряжение и разрыв между тем, чего требует жизнь вне дома, жизнью, полной гонок и соревнований, и внутренней природой домашней жизни, природой мягкости, уступчивости и нежности. Она также упоминает об изменениях, которые принесло в нее родительство, и о понимании того, что есть люди, которые видят в ней проводника и путь, и через это также о моментах, когда ее сын столкнулся с ее поведением в ее прежнем, более открытом мире.
А что насчет политики? Видит ли она себя вписывающейся в эту сферу борьбы? Считает ли она, что ее нынешняя власть вне политической арены сильнее или слабее, чем власть политиков? И в целом, оптимистично ли она смотрит на народ Израиля и его будущее?