IsraelNationalNews.com


Неудобная книга
Нужна ли правда о Холокосте в Литве?

«Только, пожалуйста, не пиши, что они (убийцы) говорили по-литовски, моей родине и так трудно. Пусть думают, что это были немцы»

Марк Штоде,

Jewish children victimized by Holocaust
Jewish children victimized by Holocaust
estatevault.com

Интернет издание Фокус опубликовало интервью со скандальной литовской писательницей Рутой Ванагайте - автором книги, повествующей о том, как добровольческие отряды литовской полиции истребили сотни тысяч евреев. Ее название – «Наши».

Книга писательницы и журналистки Ванагайте расколола общество, заставив его по-новому взглянуть на роль соотечественников в реализации «окончательного решения еврейского вопроса».

Публикуем выдержки из интервью с Рутой Ванагайте.

Рута, можно подумать, что за 26 лет в Литве не было исследований в области изучения Холокоста. Почему они не получили огласки, не стали темой общественного дискурса?

— Потому что, как признавались мне их авторы, они верили в эволюцию, а не в революцию. Это подход профессиональных историков — в рамках научных конференций поднимать неудобные вопросы в надежде, что тебя услышат коллеги-историки.

Очевидно, массовое сознание этим не пробьёшь. Для этого нужна шокотерапия. Я много лет проработала в сфере пиар-технологий и понимала: хочешь быть услышанным — кричи.

…Однажды наткнулась на дело своего деда, умершего в ссылке, — в годы войны он составлял списки советских активистов-евреев, которых потом расстреляли. А муж тёти, уехавший после войны в США и присылавший нам с сестрой модные джинсы и пластинки, вообще был комендантом полиции в одном из литовских городов. Мы его очень любили. Так что это личная история.

Эффект шокотерапии превзошёл ожидания?

— Самые смелые.

…Даже те, кто принципиально её не читал, осознали, что проблема существует. Когда люди начали ссориться по поводу «Наших» за семейным столом, она стала частью общественного дискурса. Думаю, напиши я её лет десять назад, реакция была бы тотально негативной. Сегодня это не так — появилась молодёжь с совершенно иным мышлением, и общество раскололось — молодому поколению стало очень важно отмежеваться от деревенского, католического антисемитизма своих родителей. Более того, интерес к евреям, сочувствие жертвам Холокоста стали модными — это значит, что ты европеец. И не такой, как «предки».

… Я хотела, чтобы рядовые литовцы увидели в евреях людей, а не статистику, и в этом смысле плохая книга сделала хорошую работу. Ученики ремесленной школы — 16-летние подростки, подрабатывавшие летом 1941-го убийствами евреев, а потом вернувшиеся к учебе, отец, который берёт 15-летнего сына «на работу», молодой музыкант, собирающий у евреев, идущих в ров, деньги на новую скрипку (после войны он играл в оркестре в Шауляе), младенец, убитый ударом об дерево не из садизма, а потому что в ребёнка сложно попасть, — я просто заставила читателей увидеть это. Всё на уровне глаз. У меня даже нет еврейских свидетельств, которым можно предъявить претензии в субъективности.

Участие главы иерусалимского отделения Центра Симона Визенталя Эфраима Зуроффа в вашем путешествии по Литве дискредитировало книгу в глазах патриотической общественности?

— Безусловно, это сказалось на её восприятии. Зуроффа очень не любят в Литве, считая, что он крайне враждебно к нам настроен.

…Конечно, мне было интересно путешествовать с этим человеком по местам массовых расстрелов литовских евреев. Он потомок тех, кто погиб в Холокост, а я внучка тех, кто в нём участвовал. Мы враги, нам тяжело друг с другом, и в книге я этого не скрываю. Зуроффу как потомку жертв совершенно неважна мотивация — убийцы для него просто убийцы, а для меня — это мой народ, мои близкие, я хочу понять, почему они на это пошли.

С ним было интересно ссориться, но постепенно мы нашли точки соприкосновения — оказывается, враги могут разговаривать.

Тем не менее кроме вас в Литве есть публичные интеллектуалы, поднимающие эту проблему.

— Конечно. …

В том числе вдохновитель литовской независимости Витаутас Ландсбергис, чей отец был министром в профашистском правительстве 1941 года. Это ли не веяние нового времени?

— Да, был и Ландсбергис, почувствовав, что это необходимо, что будет много участников и медиа... И президент, и министры пришли, поскольку видят, как сочувственно пишет об этом пресса. Но никто не созрел, чтобы сказать, кто убил две тысячи евреев в Молетае. Ведь там не было ни одного немца.

Один из героев книги восьмилетним ребёнком стал свидетелем «акции». Он вспоминает, как у тяжелораненого еврея пошла кровь из носа и он стал задыхаться. «Надо бы добить», — сказал один из убийц, «но пули жалко». И добил несчастного камнем. «Только, пожалуйста, не пиши, что они говорили по-литовски, моей родине и так трудно», — просил он меня. «Пусть думают, что это были немцы».

Что пишут о Холокосте в школьных учебниках? Немцы оккупировали Литву, часть литовцев-выродков помогала им в реализации «окончательного решения», но очень многие спасали евреев (среди них — мать Ландсбергиса, удостоенная «Яд Вашем» звания Праведницы народов мира, -ред.). А если вы окажетесь у мемориала памяти жертв, то прочтёте безличное: здесь евреи были собраны и убиты. Это не ложь. Просто не говорится, кем убиты. В лучшем случае — немцами и их пособниками. А немцев там часто и в помине не было.

Я думаю, что зрелая нация должна знать о себе правду. О моём и, возможно, о своём деде, о муже моей тёти, о соседе его бабушки, обо всех нас…

Почему до сих пор не обнародован список военных преступников, составленный Литовским центром исследования геноцида ещё пять лет назад?

— Он исчез. В этом списке, переданном в правительство, было 2055 фамилий. Когда я начала выяснять его судьбу, никто ничего не признал, бывший канцлер правительства возмутился, мол, зачем на меня наезжать, я в глаза не видел этого списка. Он даже позвонил директору Центра исследования геноцида, спросил: что с этим списком? Та начинает оправдываться: понимаешь, это всё очень сложно, мы не суд, какое мы имеем право оглашать фамилии, баламутить общество? В общем, концов найти так и не удалось.

Это был бы эффектный ход власти — найти 2055 конкретных преступников и закрыть тему.

— На самом деле это бы только открыло ящик Пандоры. Я говорила с историками — если соучастниками Холокоста считать тех, кто охранял, конвоировал и убивал, то по разным методикам подсчёта речь идёт о 17–18 тысячах преступников. И это не считая тех, кто составлял списки, как мой дедушка.

Я когда-то занималась кампанией одного из наших президентов — Валдaса Адамкуса — замечательного человека, награждённого 29-ю высшими государственными наградами разных стран, почётного доктора 16 университетов и т. д.

Его отец был начальником полиции железнодорожного вокзала в Каунасе. На этот вокзал прибывали поезда с евреями из всей Центральной Европы — людей везли сюда на «прививки», и в каунасский Девятый форт они шли с засученными рукавами. Он же принимал эти поезда. Знал? Догадывался? Или действительно думал, что их ждут прививки? Когда Адамкуса спросили, чем его отец занимался в годы нацистской оккупации, он ответил: «Мы дома об этом не говорили». В этом позиция официальной Литвы — мы об этом не говорили. Правда, отец не растил Адамкуса, он оставил семью, когда тот был мальчиком. Меняет ли это дело? К сожалению, слишком много литовцев причастно к этой трагедии, пусть и косвенно.

Мои родственники по маминой линии — из Паневежиса. Когда там убили 10 000 евреев, в городе осталось 20 000 литовцев. Сначала еврейские вещи продавали с аукционов, после чего осталось ещё 80 000 предметов — от постельного белья и полотенец до чашек и какой-то утвари. И горожанам бесплатно раздали это добро — в среднем вышло по четыре еврейские вещи на каждого литовца.

Мне достались от бабушки кровать, старинные часы. Как они к ней попали? Хочется верить, что она приобрела их в магазине, а кто-то другой получил восемь еврейских вещей. А если нет? Этот вопрос могут задать себе многие в Литве. Зайдите в антикварные магазины — сложно поверить, что всё это стояло в домах литовских крестьян. Так что моя страна ещё кашляет еврейским добром.